worowski (worowski) wrote,
worowski
worowski

Categories:

Дыховичный, Слободской. Змея, очки втирающая.

Вл. Дыховичный, М. Слободской
Главы из юмористической повести «СТАКАН ВОДЫ»
ЗМЕЯ, ОЧКИ ВТИРАЮЩАЯ
     Директор комбината бытового обслуживания товарищ Павелецкий давно подготавливал одно мероприятие, долженствующее поднять его, товарища Павелецкого, авторитет на почти недосягаемую высоту.
     В последние годы Павелецкого преследовали неудачи, и сейчас поднятие авторитета для него было вопросом административной жизни и смерти. На самых неожиданных участках служебного пути ронял свой авторитет товарищ Павелецкий, Самые, казалось бы, блистательные его мероприятия вместо признания и почета приносили ему взыскания и проработки.
     Когда он заведовал районным Парком культуры и отдыха, все надежды свои он возложил на фонтаны. И, действительно, ему удалось всех удивить. План по фонтану был перевыполнен — могучий водяной агрегат давал триста процентов запроектированной мощности струи. Но как только пустили фонтан, во всем районе встал водопровод: вода ушла в струю.
     — Что же,— с горькой усмешкой рассказывал потом Павелецкий,— сняли, конечно!.. Сгорел!.. И на чем? На воде сгорел!.. Научно-фантастический роман!..
     После фонтана Павелецкий пострадал на лесной промышленности. Его сняли за недемократический стиль руководства.
     Павелецкий привычно признал свои ошибки и, поступив на работу в Райторготдел, сразу же круто перестроился.
     Отныне, разговаривая с подчиненными, он никогда не позволял себе кричать, давать указания в категорической форме или подавлять собеседника авторитетом.
[156]
     — Надо нам выполнить план или не надо? — восклицал он на общем собрании.
     — Надо... Надо!.. — дружно неслось из зала, и оратор мягко закруглял свою речь, теперь уже опираясь на мнение масс:
     — Вот и мне кажется, что надо!..
     Но так как план от этих взаимно вежливых собеседований не выполнялся, то Павелецкого отстранили от Райторготдела, как было записано в приказе, за бесхарактерность, развал дисциплины и отсутствие четкой линии в работе.
     Павелецкий умело учел и эти замечания, и уже на следующем своем посту — на посту директора гостиницы— он все подмял под себя, не давая сказать ни слова ни одному из своих сотрудников. И, наверное, он успел бы полностью и даже с избытком искупить свою предыдущую вину, если бы, к его крайнему изумлению, его не сняли уже через полгода за зажим критики.
     И что же — Павелецкий не растерялся. Он опять полностью признал свои ошибки и был назначен управляющим транспортной конторой. Теперь уже, когда случалось товарищу Павелецкому совершить неверный шаг и подвергнуться за это справедливой критике, он не упорствовал в своих заблуждениях и никогда не пытался умалить своей вины. Наоборот, даже при самой малой провинности он сразу перехватывал инициативу и начинал сам доводить свою вину до превосходной степени.
     — Мало нас ругаете! Мало! — стонал он.— Греть нас надо! Бить... Крепче бить... Снимать нас надо... Гнать в шею!..
     Если же упрекали его не посетители, а ревизоры или другие начальствующие лица, то к моменту составления акта обследования душераздирающая сцена достигала своего апогея и не утихала даже после того, как растроганные обследователи демонстративно записывали положительные выводы. Уже покинув стены конторы, на улице ревизоры слышали, как Павелецкий бьется в истерике и кричит:
     — Нет, нет!.. Бить нас надо!.. Выгонять!.. Истреблять!..
     Самокритические совещания проводились ежедневно, а то и по два раза в день. Работать было решительно некогда, и Павелецкий даже несколько обиделся, когда по
[157]
истечении года его освободили от должности управляющего транспортной конторой по случаю невыполнения производственного плана.
     И теперь, в комбинате бытового обслуживания, по неуловимым признакам, знакомым только часто снимаемым работникам, Павелецкий чувствовал приближение очередной катастрофы. По приглядывающимся взорам начальства и отводимым глазам подчиненных чувствовал он, что скоро снимут его и с этого поста. За что — он еще не знал, но отчетливо ощущал: снимут.
     — Ты еще молодой работник, товарищ Гусааков,— говорил он в минуту откровенности своему заместителю,— тебя еще будут снимать и снимать... А мне уже нельзя. Мне держаться надо!.. А как держаться?..
     — Шарада-загадка! — сочувственно вздыхал Гусааков.
     Бороться с надвигающимся несчастьем путем улучшения работы комбината в целом было невозможно, потому что все время и все силы уходили на поиски и замазывание отдельных ошибок, промахов и неполадок. Да и вообще Павелецкий не признавал такого метода. Работать?.. Нет, это не для него. Это слишком трудный, слишком кропотливый, слишком утомительный путь к славе, премиям и благополучию.
     Нет, нет, нужно было придумать что-то чрезвычайно эффектное, что позволило бы Павелецкому удержаться у кормила.
     До сих пор его лишь перебрасывали. Но однажды его могли бросить и больше не поднять. Хороших руководителей становилось все больше, а терпимости к плохим все меньше.
     А если отстранят его однажды и навеки от руководящей работы, то что он, Павелецкий, будет делать на земле?
     — Мне руководящая работа, как воздух, нужна,— признавался он Гусаакову. — И знаешь, почему?
     — Масштаб, размах?
     — Нет,— переходил на шепот Павелецкий.— С неруководящей работой я не справлюсь... Вот в чем дело!..
     Да, за долгие годы бюрократических кочевий не приобрел Павелецкий никакой специальности, и к тому же еще потерял вкус к ученью. Даже писал он до сих пор неграмотно, искренне полагая, что с него спрашивается
[158]
лишь за политические ошибки, но никак не за орфографические.
     Удержаться было необходимо!
     Но для того чтобы удержаться, видимо, нужно было совершить что-то действительно из ряда вон выходящее. И он думал. Он мучительно искал быстрых и верных путей поднятия своего авторитета.
     И наконец он нашел решение: оно было простым, ясным и безошибочным,
     Чтобы добиться славы хорошего руководителя, следовало немедленно организовать производственный рекорд, причем желательно мировой.
     Павелецкого не смущало то положение, что все производственные рекорды, весьма популярные на наших предприятиях, всегда являлись выражением творческого порыва рабочих, диктовались практической целесообразностью и никогда не были плодом чьей-то тщеславной и корыстной мечты.
     В данном случае рекорд был нужен только Павелецкому, поэтому он его и организовывал.
     Прежде всего предстояло выбрать плацдарм. Штуковка, починка обуви, химическая чистка не годились для рекордных показателей — эти процессы были слишком трудоемки и кропотливы.
     Косметический кабинет тоже отпадал: скоростное и массовое выведение угрей и веснушек могло упереться в сырьевую базу: угри и веснушки не поддавались предварительному учету, и нельзя было заготовить их заранее на целую смену.
     Товарищ Павелецкий выбрал гладильный цех, причем отмел трудоемкие пиджаки и оставил для рекордов лишь простые и покорные брюки.
     Он решил в могучем потоке среднебрючных процентов утопить жалкие цифры по пиджакам и жилетам. Средние цифры! Как часто выручали они и его и таких же, как он, хозяйственных комбинаторов!..
     Павелецкий лично ознакомился с процессом глаженья, разработал новую систему организации труда на рекордный день и наметил контрольные цифры. Один гладильщик за восемь часов должен был выгладить триста пар брюк, что составляло десять норм, или тысячу процентов плана.
     Это был бы мировой рекорд по глаженью брюк.
[159]
     Теперь предстояло организовать сырьевую базу. В небольшом комбинате никогда не было одновременно такого количества брюк.
     Павелецкий нашел выход из этого положения. Он приказал Гусаакову, тайно от сотрудников, в течение месяца копить брюки. Гусааков принимал от клиентов брюки, но обратно их не выдавал. Предлоги варьировались — то всесильный «переучет», то — еще более грозное — «перестройка производственного процесса». Сотрудникам же комбината за неделю до рекорда было объявлено, что будто бы поступила массовая партия брюк для глаженья из некоего подмосковного дома отдыха, где отдыхающие только тем, повидимому, и занимались, что мяли брюки.
     Павелецкий был опытным очковтирателем и поэтому тщательно скрывал свои махинации не только от начальства и Госконтроля, но и от подчиненных, от коллектива.
     Наконец вопрос встал об исполнителе. И тут выбор пал на Гребешкова.
     Расчет был безошибочный. Уже сама фигура старичка-рекордсмена была трогательной и крайне привлекательной для будущих репортеров и очеркистов.
     А там вспомнят и о том, кто воспитал таких работников, и тут слава товарища Павелецкого засияет немеркнущим и даже немигающим пламенем!
     Семен Семенович Гребешков, выслушав предложение директора, вышел из кабинета потрясенный. Справится он или нет? Он должен был справиться!
     Предрекордную ночь Семен Семенович спал плохо. Но на утро, чисто выбритый, подтянутый, он вошел в цех и, быстро поздоровавшись с суетившимися вокруг людьми, прямо прошел к тому месту, где внушительной горой лежали брюки, которые ему предстояло выгладить.
     Гусааков, который выбрал на сегодняшний день необременительную работу хронометриста, посмотрел на секундомер, выждал несколько секунд и махнул рукой.
     — Ноль-ноль! — крикнул он. — Давай-давай!..
     Это и было сигналом к началу.
     Семен Семенович кивнул своим подручным и начал.
     По воле товарища Павелецкого сегодня весь штат был брошен на рекорд. Портные и косметички, счетоводы и парикмахеры, уборщицы и сапожники превратились в подсобников Семена Семеновича.
[160]
     Вдоль столов, по-банкетному составленных буквой «П», проносились подносчики и раскладывали брюки для поточного глаженья.
     Вслед за ними гнался бухгалтер-накрывальщик, который застилал разложенные брюки тряпками.
     Двое брызгальщиков поливали эти тряпки водой изо рта.
     Уборщица с графином стояла у конца стола и заправляла брызгальщиков перед новым пробегом.
     Семен Семенович гладил. Гора брюк сразу стала оседать и таять с поразительной быстротой, хотя на взгляд со стороны он работал медленно. Он аккуратно и любовно проверял каждую складочку. Утюг плыл вдоль русла брюк медленно и ровно. Остановившись у обшлага, он поворачивал бортом, давал задний ход, потом — малый вперед и, словно пароход, повернувшись вокруг своей оси, так же плавно и ровно плыл обратно, вдоль другой складки.
     Семен Семенович вел свое судно точно по курсу, не отклоняясь ни на миллиметр, не совершая ни одного лишнего маневра.
     В этой точности и был заложен секрет быстроты. Семен Семенович чувствовал душевный подъем, но не замечал времени. Уже приближался обеденный перерыв, уже давно график был оставлен далеко позади, и ликующий Гусааков, стуча по секундомеру, докладывал Павелецкому о выполнении-перевыполнении, уже давно устали и сбились с ног подносчики, а Семен Семенович работал все так же легко и красиво, не видя ничего, кроме нескончаемого пестрого потока Штанин.
     Но с некоторого времени его стала удивлять странная закономерность, замеченная им в этом потоке. Через, примерно, равные промежутки стали появляться брюки, очень похожие друг на друга.
     Вот совсем недавно легко выпорхнули из его рук серые брюки в елочку, пересеченную красной полоской. Они были гладкими, словно накрахмаленными. Теперь перед ним лежали другие брюки — совсем такие же, с той же елочкой, с той же полоской, только мятые и жалкие.
     Семен Семенович подивился этому совпадению, улыбнулся и продолжал работать. Но через пятнадцать минут серая елочка снова замельтешила перед ним.
[161]
     Гребешков вздохнул и мысленно посетовал на легкую промышленность. Явственно сказывается скучный стандарт. Однообразие ассортимента наглядно заявляло о себе.
     Это объяснение было огорчительным, но, повидимому, верным. Семен Семенович еще раз вздохнул и принялся за очередную пару, и вдруг профессиональная зрительная память толкнула его на странные догадки.
     Перед ним, во всей своей неприглядности, лежали те самые серые брюки с красной полоской, которые он трижды гладил!
     Да, да, он был готов поручиться, что это те самые; в последний раз он запомнил их чуть обтрепанный обшлаг и чернильные пятнышки возле кармана. И теперь приметы совпадали.
     Это было нелепо и невероятно. Семен Семенович зажмурился и тряхнул головой, как бы прогоняя галлюцинации. В этот момент ему подали брюки в коричневую клетку, и он опять узнал их по оторванной пуговице часового карманчика.
     Что за фантастика?!
     Не прекращая работы, Семен Семенович продолжал напряженно вглядываться в шерстяной поток и с ужасом убеждался в том, что те же брюки по нескольку раз проходят перед ним, как статисты в старом провинциальном театре, изображающие непрерывный марш войск.
     Но на этот раз он не был зрителем, чорт возьми! Он работал и не мог допустить, чтобы его труд превращали в какую-то сумасшедшую карусель.
     А он понял, что это была карусель.
     Брюки повторялись!
     Нет, это были не близнецы, не дубликаты, это были те же самые брюки, которые он уже не один раз гладил.
     Оставив утюг, Гребешков побежал к Павелецкому.
     — Куда?..— крикнул ему вслед Гусааков.— А как же цифры — показатели?
     Но Семен Семенович только отмахнулся. Он спешил. Седой хохолок его воинственно развевался, каблучки сердито стучали по коридору.
     Картина преступления была ясна. Уже несколько часов он работал впустую, только ради цифр.
     Фантастическая догадка его была правильной. Гусааков не сумел обеспечить сырьевую базу.
[162]
     Несмотря на месячное накопление, брюк нехватало. Это выяснилось в самый разгар работы. Над блистательным рекордом нависла угроза почти неизбежного срыва.
     И товарищ Павелецкий, для которого ставилось на карту будущее его, как руководящего работника, решился.
     Орлиным взором окинул он высокие стопки выглаженных штанов, вызвал к себе Гусаакова, плотно закрыл дверь и, величественно указав на брюки, твердо приказал:
     — Мни!..
     — Мни-дави!.. — весело подхватил Гусааков.
     — Но чтоб никто не узнал! Полный секрет от сотрудников! — погрозил пальцем Павелецкий, и карусель снова завертелась.
     Гусааков считал секунды и бегал в кабинет помогать мять брюки.
     Товарищ Павелецкий руководил и мял. Мял и руководил. Учетчица Маша Багрянцева плакала.
     Маша плакала не в цехе, а в мавританском зале. Нет, это был не зал! Это был сумасшедший табор! Это был взбесившийся предбанник! Кругом метались полуодетые мужчины, и ей некуда было деться.
     Мужчины не помещались в кабинах. К шатрам выстраивались полуодетые очереди, но кабины не освобождались, потому что брюки гладились по второму разу.
     Брюки были необходимы, и каждого входящего Павелецкий и Гусааков встречали, как родного. И немедленно раздевали.
     При всей фантастичности этого мероприятия Павелецкий действовал с железной логикой профессионального очковтирателя. Брюки, как таковые, его не интересовали — они были лишь средством, мелкой деталью в крупной шулерской игре с процентами, игре, которую Павелецкий вел уже не первый раз. С таким же успехом мог бы он пересаживать с улицы на улицу одни и те же деревья для того, чтобы перевыполнить план озеленения или, работая на транспорте, бессмысленно гонять порожняк, чтобы затем рапортовать о рекордном пробеге паровоза.
     Когда вы встречаете в магазинах кошмарные пояса и сандалеты из целлулоидных обрезков, которые никогда еще не купил ни один нормальный человек, вы можете
[163]
быть уверены, что эти товары, сделанные из утиля и годные только обратно в утиль, выпустил в погоне за процентами товарищ Павелецкий.
     Когда вы видите дом, выкрашенный только по фасаду, под крышей, сверкающей свежей краской только со стороны улицы, вы не ошибетесь, предположив, что стройконтора, производившая эти работы, уже рапортовала о досрочном выполнении плана и что руководит ею, если не сам Павелецкий, то один из его двойников.
     Когда вы заходите в спортивное общество, гордящееся рекордами одного из своих питомцев, и убеждаетесь в том, что, кроме этого рекордсмена, массовый физкультурный актив общества составляют лишь старушка-уборщица и малолетние дети сторожа при стадионе, — не сомневайтесь в том, что во главе этого спортобщества стоит кто-то из павелецких.
     Но где бы ни проявлялись павелецкие методы — на крупном ли заводе или в маленьком комбинате бытового обслуживания, — всюду, как только эти процентные фокусы оказываются разоблаченными (а это случается неизбежно), они вызывают негодование всех честных тружеников.
     Именно это негодование и заставило Семена Семеновича отставить утюг и устремиться в кабинет своего начальника.
     Сейчас товарищ Павелецкий слушал горячую, взволнованную речь Гребешкова. С первых же слов Павелецкий понял, что встретился с уличающей его критикой и, следуя давно приобретенному уменью, сразу морально рухнул на колени.
     — Верно. Товарищ Гребешков! — стонал он.— Правильно! Не продумали мы!.. Не додумали... Бить нас надо... Прорабатывать и поносить!
     — Это уж я не знаю, как у вас будет, — строго сказал Гребешков. — А я лично скажу! Я все на общем собрании скажу! Это ж обман зрения, а не работа! Треску много, а толку никакого. Как старая пословица говорит: «Стриг чорт свинью, ан толку мало — визгу много, а шерсти нет». Вместо людей одни рекорды вы видите, да и те липовые. Это все равно, что вожатый на пустом трамвае будет график выполнять, а я в это время на работу пешком бегать буду! Гладил, гладил и все зря! — почти кричал тихий Семен Семенович.      — Нет, я
[164]
вам не кролик, товарищ Павелецкий! И не смотрите на меня так!
     — Как удав на кролика? — с неуверенной иронией бросил Павелецкий.
     — Нет, вы не удав... — прокричал Гребешков и стукнул маленьким кулачком по столу. — Вы не удав, товарищ Павелецкий, но вы змея, очки втирающая! Потому что для себя вы, оказывается, задумали этот несчастный рекорд — для себя, а не для пользы дела...
     — Правильно... — неожиданно печально вздохнул Павелецкий и, насколько мог, мягко добавил: — вот только людей жалко...
     — Каких людей? — спросил Семен Семенович.
     — Раздетых, — ответил Павелецкий, — заказчиков. Они из-за наших ошибок страдают... — и машинально он добавил: — мало нас бьют, мало!.. Ведь месяц уже ждут.
     — Как месяц? — удивился Семен Семенович. — Почему?
     — Брюк ведь нехватало,— пояснил Павелецкий.— Пар по десять з день приносят, не больше. Пришлось копить. Целый месяц не гладили ради сегодняшнего дня... Я всем назначил на завтра. Завтра придут люди, а брюк нет. И в кабинах сидят. Хорошо это?..
     — Но я ведь все уже выгладил, — растерянно сказал Семен Семенович.
     — А я все опять измял, — вздохнул Павелецкий. — Готовил вам фронт работы... Недопонял!.. Проявил недомыслие!..
     — Ну, хорошо же! — воскликнул Семен Семенович. В его голубых глазах сверкнули гнев и решимость, седенький хохолок взметнулся вверх. — Хорошо! Я выглажу!.. Только теперь уже не для процентов!
     Семен Семенович вернулся в цех. Душа его была опустошена, напрасно затраченное вдохновение не возвращалось. Тем не менее он работал — долг и злость подгоняли его.
     Семен Семенович торопился. В куче мятых брюк нельзя было определить, какие именно принадлежат несчастным страдальцам, сидящим тут же, в репсовых темницах; единственным способом удовлетворить их — было выгладить весь запас.
     Темп нарастал! Так или иначе, пусть даже против воли Гребешкова, рекордный день продолжался.
[165]
     Товарищ Павелецкий метался из зала в цех, из цеха в зал. Он подгонял Гребешкова, успокаивал посетителей, наскоро каялся и диктовал секретарше список отличившихся рядовых работников. В верхней части списка, над фамилией Гребешкова, была оставлена пустая строчка на усмотрение начальства.
     И тут произошла катастрофа.
     Это были последние минуты смены. Уже начали раздавать выглаженные брюки клиентам. Маша вытирала слезы и подписывала квитанции. Товарищ Павелецкий уже диктовал секретарше рапорт о рекордной выработке. Все было прекрасно!
     Именно в этот момент в зал влетел бледный Гусааков.
     — Позор, скандал! — крикнул он. — Штаны кончились!
     — Что? — холодея переспросил Павелецкий. — Как кончились?
     — Не рассчитали! — пояснил Гусааков. — До рекорда нехватает двух пар!
     Когда у фокусника проваливается коронный номер, он идет на все.
     — Снимай! — скомандовал Павелецкий своему заместителю и начал рвать с себя штаны. — Снимай, не жалей!..
     Маша ахнула и закрыла лицо руками. Но Павелецкий не обратил на нее внимания. Он величественно вышел из своих брюк, подошел к окну и патрицианским жестом запахнулся в портьеру.
     — Продолжаем! — сказал он секретарше. — Пишите: «Несмотря на все трудности, рекордный показатель в тысячу процентов был достигнут ровно в восемь часов...»
     И снова Гусааков прервал его. Он возник, как привидение, в белом плаще, из-под которого торчали волосатые ноги, перехваченные под коленом пестрыми резинками.
     — Не хочет прекращать! — заявил он, растерянно стуча по хронометру. — Говорит: доглажу последнюю пару... А рекорд уже есть, и время кончилось! Я обсчитался — нехватало всего одной пары...
     — Прекратить! — взвизгнул Павелецкий. — Я приказываю! Точность прежде всего, никакого очковтирательства!..
[166]
     Гребешкова с силой оторвали от утюга и привели в зал. Он очень устал. Ноги подкашивались, в глазах мелькали какие-то елочки и полоски. Он рассеянно оглядел своего завернутого в портьеру директора и почему-то не удивился.
     — Все! — утомленно сказал он. — Можно раздавать! Только надо еще одну!..
     Но Павелецкий перебил его.
     — Не надо! Вы выполнили свой долг. Выдали тысячу процентов нормы. Хорошо это? — Это прекрасно, товарищи!..
     — Но там... — попытался вставить Гребешков, указывая в сторону цеха, — там...
     — Там,— торжественно подхватил Павелецкий,— сегодня родилась наша и ваша слава! Пусть же ваша слава...
     — Горит! -- воскликнул Гребешков.
     — Вот именно горит! — согласился Павелецкий и вдруг почувствовал, что пахнет паленым.
     — Так я и знал! — горестно вскрикнул Семен Семенович.
     Он вырвался из рук Гусаакова и бросился в цех.
     Горячий утюг, от которого его оторвали, остался стоять на последних, сверхплановых штанах.
     Пахло паленым. Это горели брюки Павелецкого.
[167]
Сатира и юмор. — М:Государственное издательство «Искусство», 1953. — С. 156—167.
Tags: без метки
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments