worowski (worowski) wrote,
worowski
worowski

Category:

Дыховичный, Слободской. В парке.

Вл. Дыховичный, М. Слободской
Главы из юмористической повести «СТАКАН ВОДЫ»
В ПАРКЕ
     Скульптор Баклажанский входил в парк с полной ясностью цели и незнанием средств ее достижения.
     Он твердо знал, что он хочет сказать Кате, но никак не мог решиться, в каком из уголков парка это удобнее всего сделать.
     Дневная жизнь парка заканчивалась. Косые лучи заходящего солнца холодной позолотой ложились на бессменные таблички: «Не сорить!», «По газонам ходить воспрещается!», «Купаться в пруду категорически воспрещается!» и т. д.
     К чести дирекции парка нужно отметить, что суровость этих аншлагов была смягчена их нежными колера-
[167]
ми, подогнанными под цвет охраняемого объекта. Запрещение ходить по газонам было выдержано в яркозеленых тонах, а запрещение купаться в пруду — в нежноголубых.
     По мере углубления в парк первоначальная решимость все более и более покидала Баклажанского.
     Объяснение в любви вообще вещь трудная, Объясняться же в любви после того, как вы уже делали предложение и даже получили отказ, трудно вдвойне.
     Баклажанский твердо знал, что, в конечном счете, нужно сказать только одну простую фразу, состоящую всего из трех простых слов: «Я вас люблю». Но от этого ему было не легче. Он понимал, что не в состоянии будет просто так, без всякой подготовки произнести эту самую трудную на свете фразу. Необходимо создать предварительно подходящую обстановку, подготовить соответствующую атмосферу.
     «В старину объяснялись на балу, — непривычно волнуясь, подумал Федор Павлович, — повидимому, танец придавал объясняющемуся необходимую легкость и непринужденность...»
     — Пойдемте на танцплощадку, Катя, — решительно сказал он.
     Катя, всегда любившая танцевать, охотно согласилась.
     Перед открытой оркестровой раковиной, на площадке, уютно огороженной подстриженным зеленым кустарником, весело кружились пары.
     Тут были и совсем молоденькие девочки, танцевавшие всегда друг с дружкой. Они кружились с таким рвением, что их тугие косички торчали все время в строго горизонтальном положении.
     Тут были и несколько смущенные старички, старательно топтавшиеся на месте.
     Посредине танцплощадки неистово крутил свою даму паренек в крохотной кепочке. Кепочка была, как нимб, — она держалась, почти не касаясь головы.
     Баклажанский вывел Катю на середину, подчеркнуто целомудренно обнял ее и стал выжидать того такта музыки, на котором ему легче всего будет вступить.
     Одна часть мелодии сменялась другой, он терпеливо ждал. Порой он виновато говорил: «Сейчас, сейчас», иногда несмело пробовал потопать то одной ногой, то дру-
[168]
гой, но с места не двигался. Каждый раз ему казалось, что момент для его вступления еще не настал. Наконец, махнув рукой на музыкальный такт, он бросился в танец, как бросаются в пропасть. Как раз в эту секунду музыка кончилась.
     Все зааплодировали. Баклажанский совершенно непроизвольно поклонился, потом смутился, покраснел и тихо сказал Кате:
     — Мне нужно сказать вам одну вещь...
     Однако ожидаемая легкость так и не приходила. Снова заиграла музыка, и сказать ему так ничего и не удалось.
     Дело в том, что танцевать Баклажанский не умел. Только боязнь объяснения толкнула его на это рискованное па.
     Баклажанский попирал все законы ритма своими неуклюжими ногами. Мало того, он ухитрялся наступать на ноги не только самому себе и своей даме, но и всем парам, которые неосторожно входили в зону его действия. Кого он не доставал ногой, того он, неожиданно для самого себя, подгребал далеко отставленной рукой и все-таки дотаптывал.
     На извинения уходило все время. Нечего было и думать сказать Кате что-нибудь, не относящееся непосредственно к этому сокрушительному танцу.
     Наконец, заметив с трудом сдерживаемую Катей улыбку, он пробормотал:
     — Вам неудобно со мной?
     — Нет, что вы! — с чисто женской деликатностью запротестовала Катя. — Просто у нас с вами немножко... разная манера танцевать. Может быть, лучше просто походим?
     Баклажанский в последний раз наступил себе на ногу, нервно извинился, и они вышли.
     Удобный момент для объяснения был безнадежно упущен, нужно было все начинать сначала.
     Баклажанский потащил Катю в самую отдаленную часть Парка культуры и отдыха, туда, где кончалась культура и начинался отдых от нее.
     — Там, — пробормотал он, несколько повторяясь, — мне обязательно надо будет сказать вам одну вещь.
     Под деревьями, с прибитыми к ним плакатами «Портить древонасаждения воспрещается», стояли длинные
[169]
садовые скамейки. К ним-то и стремился Баклажанский в надежде, что интимность обстановки придаст ему достаточно смелости для произнесения роковой фразы. Но найти место на скамейке оказалось не так-то легко. Наконец им удалось найти скамью, на которой сидела всего одна пара. Их сосед и соседка оба были с портфелями. Он каждый раз начинал свои любовные притязания фразой: «Я ставлю вопрос так...» А когда ока отвергала его признания, он жалобно возражал ей: «Зачем так ставить вопрос?»
     Скульптор испуганно вскочил и, поспешно взяв Катю под руку, повлек ее дальше.
     Катя звонко смеялась. Нет! Необходимо было сбить с нее это шутливое настроение, все время тормозившее его решимость. В этот момент Баклажанский увидел фанерную указку с надписью: «На аттракционы!» Коварный мужской план мгновенно созрел в его голове:
     — Закатаю! — решил он. — Нейтрализую ее бдительность и тогда признаюсь!
     Аллею силомеров они миновали ввиду невозможности подступиться. Силовые аттракционы были любимой бесплатной забавой парковых милиционеров, и для того, чтобы пробиться к силомерам, надо было обладать такой физической силой, которую уже не имело смысла мерить.
     Но через минуту путь им преградил сверкающий металлом громадный развлекательный агрегат с рычащим мотором.
     Баклажанский остановился перед ним, как загипнотизированный. Гондола аттракциона не только делала полную мертвую петлю, но при этом еще вращалась вокруг своей горизонтальной оси, проделывая фигуру, называемую летчиками «бочкой».
     — Закружу!.. — пробормотал Баклажанский и сел в гондолу... Катя заняла место сзади.
     Мотор взревел, и Баклажанского пошло мотать во всех трех измерениях. Люди, только что стоявшие вокруг загородки, вдруг повалились на бок, потом все вместе дружно встали на голову, увлекая за собой прилипший к их ногам ландшафт.
     Ветер выл. В тон ему тихо стонал Баклажанский. Теперь уже со всех сторон на него сыпались дома, деревья,
[170]
пруды с плавающими там лодками и красные садовые дорожки с разбросанными по ним людьми...
     Когда Баклажанского вынули из гондолы, на нем не было лица, галстука и документов, лежавших в боковом кармане. Документы и галстук, подобранные в траве, принесли моментально, а лицо, сравнительно нормальное лицо Баклажанского, появилось немного позже.
     Баклажанский с полуобморочной непринужденностью проговорил: — Пойдемте, Катя!.. — и взял под руку билетершу аттракциона.
     — Катя... — жалобно продолжал он, отпустив билетершу, — у нас с вами разные вкусы... Это плохо?
     — Это очень хорошо, — ласково сказала Катя. — Иначе нам было бы скучно друг с другом.
     Катина фраза, да и сам тон, каким это было сказано, подействовали на скульптора, как животворный бальзам.
     Он вскочил и, поспешно взяв Катю под руку, повлек ее дальше, в темную, под светившей еще в полнакала луной, аллею.
     Если бы в аллее было немножко посветлей, даже Баклажанский заметил бы, что Катя ласково улыбалась.
     Она, конечно, давно уже понимала, в чем дело. И ей давно самой хотелось, чтобы Баклажанский сказал наконец то, что он собирался сказать.
     И Катя с нетерпением ждала, когда же растерянный Баклажанский скажет то, что ей так не терпится услышать.
     То есть она, конечно, еще не знает, что она ответит ему, но очень, очень хочет, чтобы он это сказал,
     Между тем Баклажанский снова решил действовать. Танцы и робкий шепот на ухо он отмел, как полумеры.
     Ему захотелось сделать для Кати что-нибудь необычное и слегка старомодное, тем более что тенистая аллея располагала к этому.
     — Можно мне донести вас до скамейки на руках? — набрав для храбрости воздуха, сказал Баклажанский.
     — Можно! — улыбнулась Катя. Ей вдруг стало очень весело.
     Наконец-то все хорошо! Сейчас он донесет ее до скамейки, посадит ее и с ходу скажет все. Все три слова, которые нужно сказать.
     Скамейки в парке были расположены весьма неравномерно. То их было слишком много, то их вовсе не было.
[171]
     Баклажанский шел с Катей на руках уже вторую стометровку, а скамейки все не попадалось. Начинало сказываться отсутствие тренировки в переноске тяжестей. Руки с непривычки затекли. Ноги уже слегка подкашивались. Какой худенькой казалась ему Катя вначале и какой тяжелой сейчас! Разумеется, мысль о возможности поставить ее на ноги в середине пути не могла притти ему в голову. Во всяком случае, он старательно отгонял ее. Наконец он решил начать объяснение в походном положении.
     — Катя... — срывающимся, натужным голосом сказал он... и в этот момент его окликнули.
     Баклажанский обернулся и с ужасом увидел направляющегося к нему знакомого литературного критика. Встреча была настолько неожиданной, что Баклажанский растерялся, сразу не поставил Катю на землю и так остался с нею на руках.
     Критик, подойдя и разглядев его ношу, тоже смутился.
     — Здесь такая почва,— попытался скульптор подвести научную базу,— что нужно носить...
     — Да, здесь сыро, — согласился критик.
     — Вот именно, песок... — подтвердил Баклажанский.
     Так они стояли друг против друга: Баклажанский с Катей на руках и критик, крайне смущенный тем, что по неосторожности нарушил их одиночество. Катя, кусая губы от смеха, косила глазом на смущенных мужчин, с любопытством ожидая, как они выйдут из создавшегося положения.
     — Как делишки? Все лепите? — наконец сказал критик только для того, чтобы что-нибудь сказать.
     — Да вот... Все леплю, — ответил скульптор, чтобы что-нибудь ответить. — А вы все критикуете?
     — A я все критикую, — отозвался собеседник.
     После этого оба долго молчали в поисках слов, которыми можно было бы деликатно закончить беседу. Когда томительность паузы стала уже невыносимой, Катя решила помочь бедняге Баклажанскому найти повод для того, чтобы опустить ее на землю.
     — Может быть, вы все-таки представите мне своего приятеля? — из последних сил сдерживая желание расхохотаться, проговорила она.
     — Да, да, конечно... — смущенно забормотал Федор
[172]
Павлович, — знакомьтесь, пожалуйста... — и от растерянности он еще крепче прижал к себе Катю.
     — Иванова, — прошептала Катя с рук скульптора...
     — Кишкинази, — представился критик. — Очень приятно.
     После этого запас фантазии у обоих мужчин иссяк, и они опять замолчали.
     — Так вы, это самое, звоните... — промямлил наконец критик.
     — Обязательно! — обрадовался Федор Павлович.
     — Телефон мой есть у вас?
     — Нет... — неосторожно произнес Федор Павлович и опять сорвал наладившееся было расставание.
     — Позвольте карандашик, я вам запишу, — предложил обязательный критик.
     Баклажанский попытался зубами достать карандаш из внутреннего кармана пиджака. Этот акробатический номер ему не удался. После второй попытки он вдруг автоматически протянул критику Катю и неожиданно для самого себя проговорил:
     — Подержите, пожалуйста!
     Кишкинази покорно приготовился принять Катю. Но она сама наконец соскочила на землю с рук Баклажанского и, улыбнувшись, подала ему самопишущую ручку. Федор Павлович посмотрел на ручку, на Катю, потом на критика и, внезапно осознав ситуацию, совсем смутился и быстро записал в свой блокнот свой же собственный телефон.
     — Ну, так я пойду, — робко сказал критик. — Вы, стало быть, заходите...
     — И вы не забывайте нас... — ответил Баклажанский. Критик проворно нырнул в темноту, в кусты.
     — Не судьба!.. — вздохнул Баклажанский.
     Он знал, что не скажет уже Кате: «Я люблю вас», и, значит, не оставит себе никакой надежды на будущее. Но ему хотелось совершить хоть какой-нибудь подвиг в честь любимой девушки, чтобы оставить в ее сердце хоть память об этой встрече.
     Он готов был, по примеру героев старины, вскочить на коня, но у него не было коня, и слава богу, что не было, потому что ездить на нем Баклажанский все равно не умел. Он готов был, рискуя жизнью, защищать ее честь, но на ее честь никто не покушался.
[173]
     — Катя, — внезапно сказал он, — хотите, я влезу на дерево? На самую макушку?
     — Я не знаю...— растерянно проговорила Катя... Если так надо...
     Но Баклажанский уже не слушал. Он лез, Катя снизу подавала ему методические советы. Но он карабкался вопреки всем правилам, пропуская сучки, цепляясь за одно самолюбие. Он лез бессистемно и безнадежно.
     Кто знает, чем бы кончилось это вдохновенное карабканье, если бы его не прервал требовательный милицейский свисток. Скульптор свесился с ветки. Под ним стояла девушка-милиционер и держала руку у козырька. Несмотря на необычность мизансцены, она все же отдавала честь и одновременно придерживала фуражку.
     — Гражданин, вы нарушаете! — строго сказала она.
     — Нет, я не нарушаю! — возразил стелющийся по ветке скульптор.
     — Значит, вы считаете, что вы выполняете? — спросила строгая девушка.
     Для нее сейчас, когда она была на посту, все человеческие поступки делились на выполнения и нарушения обязательных постановлений.
     — Зачем вы влезли?
     — Я заблудился! — вдохновенно солгал Баклажанский. — Я высматриваю дорогу...
     — Слезайте, я вас провожу.
     — Что значит — слезайте? А как я слезу? — возмутился Баклажанский. — Лезьте вы сюда!
     Скульптора сняли при помощи стремянки...
     Окончательно испорченный вечер завершился в отделении милиции. Усталый дежурный заканчивал протокол «О лазании по древонасаждениям в неуказанных местах».
     — Нарушитель, — обратился он к Баклажанскому, когда все данные о нем были уже записаны, — объясните: какие причины побудили вас к вскарабкиванью на ствол?
     — Это очень трудно научно объяснить, — взволнованно защищался Баклажанский. — Вы понимаете, я в настоящее время люблю женщину...
     — А почему она вас не остановила от влезания на дерево? — перебил его дежурный. — Она что — не присутствовала при этом?
[174]
     — Нет, она присутствовала... — начал было Баклажанский и осекся. Роковое признание было произнесено!
     — Свидетельница, что вы можете добавить? — обратился дежурный к Кате.
     — Только то, что я тоже люблю нарушителя, — улыбнулась Катя.
     Дежурный встал, аккуратно разорвал протокол, аккуратно смел клочки в корзину и, подойдя к двери, молча распахнул ее перед Баклажанским и Катей.
     Его жест, быть может, означал только то, что ему некогда возиться с влюбленными, что с него хватает и других нарушителей спокойствия, но дверь, открытая им в парк перед Баклажанским и Катей, выглядела так, как будто это была дверь, широко распахнутая в их будущую общую жизнь...
[175]
Сатира и юмор. — М:Государственное издательство «Искусство», 1953. — С. 167—175.
Tags: без метки
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments